---
title: "001"
---

Мы выходим в сад и свежий воздух, украшенный ароматом цветов, наполняет наши
лёгкие. "Когда бы мы не пришли к вам, у вас всегда что-нибудь цветёт" —
что-нибудь такое любят говорить некоторые гости. Да я и сам до сих пор помню,
как поначалу это казалось мне странным. С того момента как мы приехали сюда,
организовали и засадили клумбы, и дождались первого раскрывшегося бутона, сад не
пропустил ни дня цветения. Но хотя некоторые из гостей и списывают всё на мягкий
климат, это было бы невозможно без усердной работы и глубоких познаний в
ботанике. И, не в последнюю очередь, сложной системы орошения и контроля
температуры, без которых количество усилий на поддержание сада было бы, пожалуй,
непосильным.

Я люблю сад, и, не стану отрицать, горжусь, что и я приложил руки к его
созданию. Но всё же назвать его "идеальным" я не могу. Как минимум, у него есть
один неисправимый недостаток — и мы как раз подходим к нему — сад не
безграничен. За живой изгородью начинается по-настоящему внешний мир и если
отъехать отсюда на каких-то несколько десятков километров, сад превращается в
зелёную область на карте. Да и пожалуй, это ещё надо поискать карту, на которой
будет обозначен *наш* сад, а не тот поросший травой и мелким кустарником
пустырь, который был здесь прежде. Сад не идеален, как пожалуй и всё, чему
довелось "существовать" в этом "реальном" мире.

И вот, пройдя через "ворота" этого неидеального сада, мы ступаем на дорогу в ещё
более неидельный город. Стоит переступить невидимую черту и ощущение реальности
становится другим. Как будто здесь другой воздух, другая атмосфера, даже другая
планета, хотя и знаю, что всё это не так.

— Внизу опять будет дождь, — полувопросительно комментирует Ти. "Внизу" — так мы
обычно обозначаем город, действительно расположенный внизу в сравнении с нашей
скалой.

— Пожалуй, что будет, — соглашаюсь после небольшой паузы я. В это время года
дождь внизу — явление настолько частое, что согласиться — всегда выигрышный
вариант.

И всё же мы молча продолжаем прогулку по внешнему миру. Наш сад, близкий к
идеалу эстетическому, довольно далёк от практических идей. Не считая низкорослых
фруктовых деревьев и кустарника, там не растёт ничего съедобного. А значит как
бы замечательна ни была жизнь, спускаться в город приходится регулярно.

Мы медленно шагаем вдоль обрыва, наслаждаясь морским пейзажем, который, если бы
вода не была взбаламучена ночным штормом, мог бы посоперничать с картинными
пейзажами, которые столь часто можно встретить в рекламе того или иного
курорта. Порой, когда я забываю обо всём на свете, мне кажется странным, почему
это место не заполнено туристами, художниками и бизнесменами, желающими
организовать здесь ещё один "курорт".

Деревья по другую сторону песчаной дороги предоставляют нам спасительную тень в
жаркие солнечные дни, но сейчас наша звезда прячется где-то за облаками. И всё
же, несмотря на столь приятное окружение, поход в город — не то, что я стал бы
делать по собственной воле.

Мои мысли прерывает гудок автомобиля, донёсшийся оттуда, снизу. Когда-то, в
безвозвратно ушедшем детстве, я воспринимал гудки как нечто крутое, как символ
механического прогресса, восторгом от которого тогда были заражены многие, даже
пожалуй сам воздух тех мест, где жила наша семья. Но и прогресс, и жизнь не
стояли на месте, а двигались всё вперёд и вперёд, всевозможных сигналов
становилось всё больше и в конце концов они превратились в утомительную рутину,
а затем и вовсе в источник неврозов.

Тогда, уже подростком, мне как-то довелось оказаться в пешем походе по лесу в
небольшой компании одноклассников и пары ребят постарше — кажется один из них
был чей-то старший брат, призванный "присмотреть за молодёжью". Проведя полночи
у костра и полночи в палатке, но главное — увидев своими глазами полное далёких
звёзд небо, я решил, что ненавижу свой город. За его шум, бессмысленную суету,
за тусклое небо с тусклыми звёздами.

Но теперь и это в прошлом. Уж не вспомню когда, но в какой-то момент я потерял и
тот восторг перед прогрессом, и эту ненависть к городам. Я всё же предпочитал
тишину и покой загородного дома, но научился ценить в городе возможность найти
всё, что потребуется — будь то вещи или люди — не тратя много времени на
дорогу. Всё, что потребуется, кроме, пожалуй, по-настоящему больших
пространств. По сути я был безразличен к городам, выбирая из них те, что
казались мне лучше приспособленными для жизни.

Но в конце концов и этому безразличию пришёл конец. Нынешние мои чувства куда
более противоречивы, из них уже нельзя просто вычленить "плюсы" и "минусы" и
высчитать сумму. Как-то мы гуляли с Ти по другому, теперь столь далёкому городу,
и обменивались редкими фразами.

— Тебя не утомляет весь этот шум? Как будто каждый хочет доказать своё
существование звуком, и таких людей на это пространство слишком много.

Какое-то время мы продолжали идти молча. Как будто бы каждый из нас по-новому
вслушивался в окружающие нас звуки и пытался оценить правильность моих слов.

— Не знаю, — наконец проговорила она, — быть может и утомляет немного. Но я всё
же предпочитаю находить в нём красоту, даже если это и требует усилий, — она
помолчала ещё немного, — Видишь ли, я отношусь к звуку так, как больше принято
относиться к изображениям. Взять, к примеру, вон то старинное здание. Сколько
людей приходят сюда только затем, чтобы посмотреть на него? Но другие не
ограничиваются "достопримечательностями", а будут находить крупинки красоты и в
соседнем здании, и в какой-нибудь деревенской развалине. И уж конечно в природе,
которую и вовсе никто не создавал красивой.

— Допустим, — я неуверенно заполнил паузу.

— Именно так я отношусь к звуку. Я могу наслаждаться музыкой на концерте или во
время репетиций, но и выходя за пределы специальных акустических пространств я
продолжаю эстетическое восприятие. То, что тебе кажется шумом, я пытаюсь
анализировать на составляющие его части, а затем смотреть, в какую общую картину
они складываются. Что сильно мешает, так это то, что мы привыкли воспринимать
звук функционально: если кто-то говорит, мы пытаемся разобрать слова; если
где-то слышен громкий звук, мы настораживаемся.

Кажется, на этом она и оборвала свои объяснения, и мы продолжили шагать сквозь
звуки города. Я одновременно пытался понять смысл её слов и слушать город. Не
очень-то получалось. Или даже скорее ничего не вышло.

Но сейчас и с того времени прошло уже несколько лет. По той или иной причине, я
вспоминал эти слова и продолжал пытаться услышать музыку города, превратить
отвлекающий шум во что-то более приятное. Я не заметил когда это вошло у меня в
привычку, а затем не заметил, как перестал столь много раздражаться из-за
звуков, прежде мною ненавидимых. Иногда — хотя это всё же случается редко — и
мне удаётся насладиться хаотичной композицией звуков, которые никто специально
не складывал вместе.

Вот и теперь, гудок, раздавшийся снизу, я не стал воспринимать как бессмысленный
шум. Не могу сказать, что он прямо-таки нравится, но всё же что-то такое в нём
есть. Наверное. Хотя бы даже ритм, на фоне которого он появился в моём
сознании. Ритм наших шагов, и этот гудок грузовика, попавший в этот естественный
бит.

Впрочем, стоит нам спуститься и даже тот кажущийся сейчас монотонным шум
распадётся на мириады самостоятельных звуков. Находить ритмы или даже мелодии
там — задача, для меня по-прежнему слишком сложная.

Эти мысли заставляют меня обернуться и посмотреть на Ти. Её взгляд как будто
устремлён в бесконечность, а на губах поблескивает рассеянная улыбка. Я,
конечно, не буду спрашивать её, слышит ли она и сейчас беспорядочную симфонию
города. Мы продолжаем идти молча.

Когда мы подходим к табличке с названием города, знаменующей его формальную
границу, я вспоминаю как когда-то задавался вопросом о том, как же начинаются
города. Начинаются, конечно, не во времени — этот вопрос меня почему-то не
слишком интересовал в те годы, — а в пространстве. Глядя на очередной небоскрёб,
я не мог себе представить, как эта череда небоскрёбов и даже просто многоэтажек
превращается в "ничто": лес, поля и так далее. В тех редких случаях, когда мы с
семьёй выезжали за город, я всегда пытался уловить эту границу, но из этого
редко выходило что-то дельное. Иногда я принимал городской парк за начало
лесного массива, иногда, наученный таким обманом, принимал лес за городское
озеленение. Когда я наконец решился изучить этот вопрос самостоятельно, я чуть
ли не рассмеялся, увидев такие таблички, разграничивающие пространство на
"города", "деревни", "посёлки" и безымянное пространство за их пределами.

Теперь я и сам живу в одном из таких "безымянных пространств", хотя, конечно,
неформальных имён и у него хватает. "Солнечная скала" — из многочисленных и
разнообразных названий я предпочитаю это. Но мы входим в "дождливый город" и
даже если сейчас ничего не капает на нас с неба, не стоит расслабляться.

Этот город, кажущийся сверху маленьким, почти игрушечным, становится большим
запутанным пространством, когда наконец входишь в него. Дорога до "центра",
начинающаяся с полузаброшенных участков около таблички, проходящая вдоль недавно
построенных особняков и через квартал стареньких малоэтажных домов, отнимает у
нас некоторое время. Но вот и вывеска, знаменующая цель нашего маленького
похода.

"Тар" — так называется это кафе, хотя с лёгкой руки одного завсегдатая многие
называют его Тартар. Мы поднимаемся по ступенькам и проходим внутрь, за нами
вслед раздаётся звон колокольчика. Здесь довольно пустынно, и я тут же
встречаюсь глазами с Фрэнком, который завидев нас начинает махать рукой. Ему
очень нравится этот жест.

— Кета! Тили! Какие люди!

— Как поживаешь, Фрэнк?

Наш разговор начинается с привычных приветствий. Ти отлучается заказать напитки
и выбрать пирожное с витрины. Фрэнк делает пару глотков и кажется хочет что-то
сказать, но не решается. В конце концов, недовольный повисшей паузой, он задаёт
невинный вопрос про "мои переводы".

— Почти закончил последнюю работу, осталось несколько страниц. Я как раз
планировал взять ещё книгу на обратном пути.

— А-а, вот как? Кажется, ты быстрее работаешь? Или объём был маленький?

— Нет, скорее язык попроще, что ли. Или я и вправду стал проводить больше
времени за работой? — я усмехаюсь, — Надо себя контролировать.

Впрочем, на этом наш диалог всё же заглох. Фрэнк обычно не любит сидеть молча, и
даже я в его присутствии почти чувствую то же, но нам бывает трудно начать
беседу. Однако когда я наконец замечаю раскрытую книгу, лежащую перед ним и
способную продлить наш обмен репликами, уже поздно: Ти торжественно возвращается
с двумя блюдцами: на одном лежит заварное пирожное, на другом — кусок
шоколадного торта. Со стороны бара раздаётся хруст размалываемых зёрен — один из
тех звуков, наслаждаться которыми я всё же научился.

— Ну что же, — Фрэнк наконец переходит к делу, — я пригласил вас сюда за тем,
чтобы обсудить одно предложение.

Как будто для храбрости, он делает пару глотков кофе и продолжает, переходя на
шёпот:

— Дело в том, что один из моих пациентов.. как бы это сказать.. человек
*значительный*. За то время, что он проходил у меня курс — а у него было
довольно приставучее заболевание, ну да не в этом суть, — короче говоря, мы с
ним несколько сдружились. Или, быть может, лучше сказать, скорефанились?

Фрэнк усмехнулся так, как будто вспомнил что-то, человека "значительного"
компрометирующее.

— В общем, как-то разговорились мы с ним за жизнь, и выяснилось, что он не
только эдакая шишка, но и один из членов общественного комитета при филармонии —
или как оно там называется. Ну, если уж совсем вкратце, переходя так сказать к
сути.. они были бы заинтересованы, если ты, Тили, приняла бы участие в концерте,
посвящённому.. чему же это он там посвящён.. что-то такое историческое.. ну да
чёрт с ним.. а впрочем, у меня где-то записано.

Фрэнк начинает суетиться, перерывая свою небольшую чёрную сумку в поисках
записной книжки. Когда он всё же достаёт её, на стол за ней высыпаются несколько
визиток. Фрэнк неуклюже сгребает их обратно в сумку и принимается перелистывать
свои заметки.

Наблюдая за его движениями, я потихоньку наслаждаюсь кофе, которого мне так не
хватало утром.

— Так-так.. Концерт В Честь Тридцати Лет ****, — Фрэнк произносит каждое слово с
большой буквы.

— ****? Разве это было связано с музыкой? — Ти спрашивает про событие, название
которого я даже не слышал.

— Нет-нет, это была художественная выставка. В то время была большая шумиха в
прессе, и дело даже закончилось погромами. Лет десять назад один пациент в
красках рассказал мне о той истории. Хотя он и не сказал этого открыто, кажется
он сам тогда участвовал в нападении на художника ***. Забавный тип.

— Ого, звучит как интересная история!

— Да, но если не возражаешь, я бы сначала хотел завершить с делами. Собственно,
меня просили передать тебе приглашение как заслуженному пианисту, внёсшему
неоценимый вклад в развитие культуры исполнения современной музыки.

— Ох уж эти льстецы.

— Да-да, — улыбается Фрэнк, — я знаю. Лет десять назад многие из нынешних
ценителей писали язвительные статейки.

— "Когда художник в своей погоне на вершину авангарда истощает свою фантазию, он
призывает на помощь циркуль, линейку и чуть ли не берётся переписать
'Начала'. Так же и некоторые композиторы, не сумев найти что-то новое и
прекрасное в безграничном мире благозвучной тональной музыки, обращаются к так
называемой 'атональности', к формальным правилам, придуманным без оглядки на
музыкальный слух, и сочиняют произведения, которые только наш либеральный век
готов признавать как 'музыку', которые раньше по праву назывались бы
какофонией." — вклинившись в разговор, я цитирую одну из псевдонимных статеек,
опубликованных в то время, на которую я написал отзыв, который, впрочем, так и
не решился отправить.

— Ого, ты до сих пор это помнишь, — Ти удивлена чуть меньше Фрэнка и реагирует
первой.

— Сам порой удивляюсь.

— Ну, как бы там ни было, — Фрэнк, кажется, боится, что разговор зашёл слишком
далеко на опасную территорию, — Всё это сейчас вряд ли имеет значение. Сейчас
эти люди Высокого Положения наконец хотят слышать новую музыку. Разве это не
замечательный шанс?

— Сейчас они хотят, но не потому ли, что это престижно? — проигнорировав
последнюю фразу, отвечает Ти.

Фрэнк вздыхает.

— Ну хорошо, пусть так. Разве это что-то меняет? Если это способствует
популяризации, не всё ли равно? Для кого-то это останется мимолётным увлечением,
для кого-то частью "образования", но среди публики будут и те, кто воспримет
музыку по-настоящему, пусть и небольшой процент. А если публику не привлечь
чем-то для них понятным, никто новый не придёт. Даже сто процентов от этого
никто так и останутся нулём.

— Значит ты стал популяризатором музыки?

— Музыки, которую я считаю достойной популяризации, да. Но не "стал", а всегда
был. Когда представлялась возможность.

— Видишь ли, тут-то наши взгляды и расходятся. Я играю не потому, что хочу
приобщить кого-то к культуре какой-то там высоты. Не для того, чтобы заставить
кого-то что-то почувствовать, — Ти делает паузу и допивает кофе, — Я вообще
играю не для публики, — добавляет она почти шёпотом.

Кажется, она тоже не слишком рада этому направлению разговора; хотя и не может
не высказать своего мнения, вряд ли она верит в возможность его передать. Мы с
ней уже не раз это обсуждали. "В конце концов, у каждого человека свой личный
опыт и то, что мы наблюдаем ограниченную возможность коммуникации не должно
приводить нас в заблуждение, что это и есть понимание." Ещё одна цитата —
цитата, про которую уместно было бы сказать, что я не понимаю её, — приходит мне
на ум. Вместо того, чтобы озвучить её, я пытаюсь сменить тему.

— Так всё-таки, почему они хотят устроить концерт в честь тридцатилетия
выставки?

Кажется, моё намерение слишком уж очевидно, но никто из моих собеседников не
указывает на это.

— Ну, там и выставка будет, и кинопоказ, и музыка, — отвечает Фрэнк, — Они хотят
устроить из этого большое событие. Вернуть, так сказать, наш город на форпост
современного искусства.

— Разве кто-то осмелился убрать его с пьедестала? — Ти улыбается.

— Быть может не официально, но слухи о том, что "он уже не тот" циркулируют уже
несколько лет. Наше место занять пока кажется некому, но и здесь прогресс
кажется перестал быть столь неоспоримым как раньше. Впрочем, я это говорю лишь
как дилетант и наблюдатель.

— Прогресс.. боюсь, что нам придётся смириться с тем, что мы не сможем
поддерживать столь же бурный рост. Мы как будто слишком приблизились к той
границе, за которой дальнейшее "развитие" приводит к чрезмерным требованиям не
только к творцу, но и к тому, кто искусство воспринимает. Чем дальше, тем больше
сужается круг любителей..

— ..Пока автор не остаётся в нём один, — заканчиваю я мысль Ти.

***

Разговор потихоньку уходит на другие темы. В конце концов мы прощаемся с
Фрэнком, которого ждёт ещё одна встреча — кажется, с одним из его бывших
пациентов. Перед тем как расстаться он подмигивает мне и говорит:

— Ну что же, Тили, подумай. Как по мне, так это отличный шанс сыграть перед
большой и заинтересованной публикой.
